Эффект лестницы
Jul. 19th, 2010 11:14 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
npubopУ французов есть выражение: эффект лестницы. По-французски "esprit d'escalier", эспри д'эскалье. Оно относится к моменту, когда ты находишь правильный ответ, но уже поздно. Например, на вечеринке тебя кто-то оскорбляет. Ты должен как-то ответить. Когда на тебя все смотрят, когда на тебя это давит, ты говоришь что-то неубедительное. Но ведь потом ты уходишь с вечеринки. И именно в тот момент, когда начинаешь спускаться по лестнице, вдруг: о, чудо! Тебе приходит в голову идеальный ответ. И это окончательное унижение.
Чак Паланик. "Кишки"
В один из упрямо гнетущих декабрьских вечеров Бец со скуки забрел на вечеринку свингеров, из тех, на которые те, кого там действительно ждут, никогда не ходят. Он тоже не очень хотел туда, долго стоял в парадном у разбитого окна, откуда вонзались в лицо иголочками все минус двадцать, и курил, не решаясь подняться пролетом выше и нажать на кнопку звонка. Курил, приглядываясь к красным огонькам радиовышки на Олеговой горе, что у Житнего рынка, и, похоже, размышлял о чем-то давно минувшем, примеряя его на настоящее. Чем дольше длились раздумья, тем чаще сверлила мозг малодушная мыслишка: «Да ну его на хуй, еще подхвачу что. Эти вот, они хоть при сменах подмываются?» Бец судорожно сглотнул, поперхнулся горькой от табака слюной, согнувшись в три погибели, прокашлялся, нащупал в кармане куртки между пачкой гондонов и пузырьком антисептика пакетик мятных леденцов, положил один за щеку, протянул его вокруг верхней челюсти, ощупал со всех сторон языком. Жажда случайной ебли все же брала в нем верх над деланной брезгливостью, и спустя пару минут он стоял там, где иногда сбывались мечты даже самых ущербных и обездоленных Эросом.
Внимательно оглядев действо, разворачивающееся на скудных просторах съемной подольской квартиры, он остановил выбор на непонятно как очутившейся здесь симпатичной несолярийно смуглой брюнетке с небольшими тугими сиськами, чем-то походившими на испанские оливки, как раз не без труда и с выражением явного неудовольствия на лице выбравшейся из-под сипло пыхтящего лысого борова. Бец поздоровался – выяснилось, что звали ее, по крайней мере, здесь и сейчас, трагикомически: Инна – и, слегка похлопывая по спине, сопроводил барышню к подозрительно чистому смежному санузлу. Оттуда они вернулись уже прильнув друг к другу, шматье же Беца осталось беспорядочно свисать с бачка унитаза, причем рукав рубашки был готов к глубоководному погружению. Какая-то еще одежда затейливо гнездилась в умывальнике, куда свитер неумолимо повлек за собой стаканчик с зубными щетками и изуродованным тюбиком пасты, а джинсы вместе с носками и трусами нежились на дне ванной в аккуратной розовой лужице шампуня, круглая банка которого валялась открытой рядом на боку. Хлебнув из горла принесенной Бецем бурды, которую в ближайшем маркете успешно умудрялись вот уже несколько лет выдавать за аргентинское мерло, они наконец перешли к исполнению своего сегодняшнего предназначения, примостившись между какими-то двумя парочками средней отвратительности.
Бец начал неистово, вошел резко и безаппеляционно, но тут перед ним вновь возникли красные огоньки. «Вот и ладно,» – решил он, – «отвлекусь, и телке больше достанется, хорошая телка вроде, свои полчаса заслужила». Методично, но изворотливо раскачивая торсом, он прикрыл глаза, двое суток не видевшие сна в очередном марафоне. Лихорадочно бившееся сердце успокоилось и постепенно вошло в такт с движениями туловища. На секунду он все же уставился на набухшие коричневые соски. «Смотри, какие!», – подумал и зажмурился, снова набирая разгон.
Внимательно оглядев действо, разворачивающееся на скудных просторах съемной подольской квартиры, он остановил выбор на непонятно как очутившейся здесь симпатичной несолярийно смуглой брюнетке с небольшими тугими сиськами, чем-то походившими на испанские оливки, как раз не без труда и с выражением явного неудовольствия на лице выбравшейся из-под сипло пыхтящего лысого борова. Бец поздоровался – выяснилось, что звали ее, по крайней мере, здесь и сейчас, трагикомически: Инна – и, слегка похлопывая по спине, сопроводил барышню к подозрительно чистому смежному санузлу. Оттуда они вернулись уже прильнув друг к другу, шматье же Беца осталось беспорядочно свисать с бачка унитаза, причем рукав рубашки был готов к глубоководному погружению. Какая-то еще одежда затейливо гнездилась в умывальнике, куда свитер неумолимо повлек за собой стаканчик с зубными щетками и изуродованным тюбиком пасты, а джинсы вместе с носками и трусами нежились на дне ванной в аккуратной розовой лужице шампуня, круглая банка которого валялась открытой рядом на боку. Хлебнув из горла принесенной Бецем бурды, которую в ближайшем маркете успешно умудрялись вот уже несколько лет выдавать за аргентинское мерло, они наконец перешли к исполнению своего сегодняшнего предназначения, примостившись между какими-то двумя парочками средней отвратительности.
Бец начал неистово, вошел резко и безаппеляционно, но тут перед ним вновь возникли красные огоньки. «Вот и ладно,» – решил он, – «отвлекусь, и телке больше достанется, хорошая телка вроде, свои полчаса заслужила». Методично, но изворотливо раскачивая торсом, он прикрыл глаза, двое суток не видевшие сна в очередном марафоне. Лихорадочно бившееся сердце успокоилось и постепенно вошло в такт с движениями туловища. На секунду он все же уставился на набухшие коричневые соски. «Смотри, какие!», – подумал и зажмурился, снова набирая разгон.
– Cмотри, какие, – Пых раскрыл ладонь.
Перед этим он несколько минут, чертыхаясь, шуршал бесчисленными кульками, сложенными один в другой наподобие смерти Кащеевой, выудив целый ворох откуда-то из потайного кармана изрядно потрепанного чёрного найковского рюкзака. В первый момент запахло так, будто он долго держал в этих кульках несвежие носки.
На ладони скрюченными червячками лежали слегка подвяленные поганки, пронизанные лиловой нитью. Сходство еще более усилилось, когда в следующий миг Пых накрутил конец нитки на палец и радостно помахал связкой над головой.
– Ты это точно сам вырастил? – скептически покрутил носом Бец. – Не насобирал под гаражами, где упрямо и обильно ссут сотни автолюбителей, не купил у демонических бабок-травниц под гастрономом или у Лавры?
– Точно-точно. Ты же все до меня доехать никак не соберешься, а то бы я тебе инкубатор показал с мицелием.
– Ты сделал для них инкубатор?
– А то, – гордо отрезал Пых. – Плёвое дело!
– Блядь, Пых, но ты же вечно что-то напортачишь. То траву вырастишь трёхметровую да беспонтовую, то марок намутишь, от которых один эффект – срачка, то коксу со стрептоцидом подогнать братанам...
– Спокуха, – Пых придал своему лицу выражение значительное и компетентное. – Уже опробовано.
– Да ты так каждый раз говоришь. Кто в Коктебеле сделал молоко так, что все дружно блевали полтора дня, но утверждал, что это из-за мидий, хотя мидий этих жрал один ты? Кстати, чего ты туда доливал, оливкового масла, чтоб жирнее было? Тоже было «опробовано», – передразнил Бец. – Эх, Пых, нет тебе веры...
– Споры из Амстердама. Вот упаковка. Гарантия!
– Ну, смотри, если эти споры из меня как-нибудь прорастут, обычными пиздюлями не отделаешься.
Тут оба заржали, представив себе, как на макушке Беца колышется полянка тонконогих поганок. Пых не без труда дал понять, что ради такого зрелища готов к самым что ни на есть наифигурнейшим пиздюлинам, на что Бец отвесил ему легусенький подзатыльник.
Парни, против обыкновения, сидели сегодня на Олеговой горе недалеко от радиовышки. Пых минут двадцать упорно тащил Беца вверх по извивающейся среди покосившихся домишек битой дороге от самой автостанции. Пока они карабкались, на город спускался томный вечер, небо на западе начало слегка бронзоветь, а мошкара во весь опор ринулась плясать последние танцы в золотистой полудымке. Верхушка горы, изрезанная тропинками, ложбинками и лощинками, делилась на несколько невысоких макушек с пологими склонами, как череп недочеловека. Под одной из таких макушек они и примостились, развернув старомодное цветочное покрывало, не в пример каримату намного проще умещавшееся в рюкзаке Пыха. Как ни странно, носками оно не пахло. Из того же рюкзака появились кассетный плеер и две маленькие колонки, зазвучала 5nizza.
– Забивай, - решительно произнес Пых, когда Бец уже начал вытряхивать табак из папиросы.
– Интересная штука эти «Запорожцы», – размышлял он, вертя гильзу в умелых пальцах. – Говорят, дочка какого-то еще уэсэсэровского министра пищепрома пробила. Все канючила, приставала к отцу, мол, некрасивый «Беломор», короткий, узкий, и нет в нем ничего родного. Папика это нытье достало донельзя, вот и дал техзадание проектному институту: чтоб папиры были широкие, длинные и за украинский сувенир сошли. Чтоб в саму Москву везти нестыдно было! Ну, и чтоб под крупнокалиберный патрон линию можно было в случае чего быстренько приспособить...
– Бец, а Бец, – перебил его более склонный к прикладному, нежели историческому, Пых, – а на хрена ты всегда в папиросу шарик из фольги кладешь?
– Как бы тебе сказать... Вот знаешь, есть стиль журавля, стиль обезьяны, стиль дракона, мандавошки, жужелицы, крота ебучего? – при этих словах он исподлобья пристально посмотрел на Пыха. – Так и тут, есть стиль табачной пятки, есть - картонной, хоть это и стилем не назовешь, а я красивый шарик из фольги предпочитаю. Цель у любого стиля все равно одна: убить или убиться.
Закурили, быстро передавая друг другу штакетину и приговаривая: «Это кто тут слюнявит?!», расправились с осьмушкой коробка, бодро прокашлялись, и хищные взгляды глаз их, тронутых, как бекон, розовыми прожилками, одновременно вперились в оставленные до поры-до времени на краю покрывала грибы.
– Ну-с, псилоцибинчику? – заговорщически подмигнул Бец, и они, разом бросив в рот по парочке, весело и почти синхронно задвигали челюстями. – Вкинься, пахли как мерзко, а вкус...
– ...чисто шампиньонный. Я же тебе говорю: опробовано!
– Ага, шампиньонный вкус – шампиньонный приход.
– Ну-ну, поглядим, что ты минут через сорок пять запоешь. Они шустры, как лисички!
– Волнительны, как волнушки!
– Взрывны, как дождевики!
– Жирны, как свинушки!
– Свинушки... Че-чернобыльский мухомор!
– Че-червивы, как... Пошутил-пошутил, - оборвал паузу Бец, когда Пых уже наполовину выплюнул свою порцию, заходясь в предрвотных судорогах. – Какой ты впечатлительный. Вот говорят же, что на ночь грибы есть нельзя – тяжелая пища.
– Блядь, Бец, что ж ты, блядь, за нахуй?! – с набитым ртом заорал Пых, сделав между «жевать» и «плевать» выбор в пользу первого. – Это же грибы, тонкая субстанция, а ты меня кошмарить?! Вся красота по пизде пойдет! Грибы – средство особо точного воздействия! Надо быть в совершенно благодатном состоянии, чтобы встретить их с радостью. Чтоб ты знал, блядь, даже матюкаться нельзя, а то криво попрет, в злую корчу.
– Ах ты ж ёбаный эстет, – отозвался Бец и, поймав на себе укоризненный взгляд, закончил неожиданно миролюбиво, – хорошо, можем даже не матюкаться. Для разнообразия. Для эстетики, га-га-га.
– Ну что, чувствуешь? – спросил Пых через минуту. – Чувствуешь что?
Бец понял, что Пых близок к одной из своих любимых маниакальных стадий: включил физиолога. Теперь один и тот же вопрос предстояло выслушивать и оставлять без ответа каждые пару минут. Предвкушение кислотных красот не терпело растворения в самом себе, которое непреодолимо последовало бы за попыткой отвлечься на внутренние ощущения. Он заслонялся от наскоков Пыха, все еще надеющегося хоть на какой-то эпикриз, ленивой улыбкой и отстраненно смотрел куда-то вдаль. Иногда, впрочем, Бец пробовал перевести разговор на какую-то отвлеченную тему, но, раз за разом натыкаясь на «Чувствуешь что?», неопределенно махал рукой и снова погружался в изучение горизонта. На горизонте, однако, ничего сверхъестественного пока не происходило.
Так прошло полчаса, и ровно пятнадцать раз прозвучало над Олеговой горой «чувствуешь?». Вроде бы начинало подпирать, но как-то невнятно, так, что не было до конца понятно, то ли это еще отголоски травы, то ли уже грибное. Редкие тучки, на которые заходящее солнце набрасывало пурпурные и медные сети, пульсировали, бока их ходили мехами, не предвещая грибного дождя, а только суля еще несколько дней тридцатиградусной маеты. Где-то вдали нежно зеленел подольский элеватор, походивший на футуристический замок, а почти застывшие воды Днепра казались особенно стальными. Тут и там носились редкие птицы, спешившие дотемна успеть в гнезда, и в их движении чувствовалась некая слаженность, чуть ли не договоренность. Небо слегка потемнело, но все еще оставалось голубым, когда Бец даже не увидел, а как-то вдруг понял, что там появляются звезды, мириады звезд мерно проступают, как на фотобумаге, и сплетаются в диковинные фигуры; созвездия, которых не найдешь ни на одной звездной карте, сходятся в бессмысленной битве, изгибаясь и теряя свои части, словно ящерицы, ускользают от расставленных тут и там ловушек черных дыр, сливаются воедино, и эта громада звездного коитуса спускается все ниже, так и норовя треснуть по башке.
По голове действительно чем-то стукнуло. Бец с недоумением покосился на неведомо откуда взявшуюся свежевыплюнутую абрикосовую косточку. «Чертовы птицы», – почему-то подумал он, представив себе ласточку со скользкой косточкой, ненадежно зажатой в лапках, и одновременно силясь припомнить, откуда к нему мог приблудиться этот странный образ. Тем временем Пых, как оказалось, давным-давно пытавшийся о чем-то спросить и уже начавший теребить его за руку, сумел достучаться:
– Бец, а твоя Даша скоро из Крыма приедет? Тоскуешь?
– А? Да приедет, не боись. А твоя Маша? А ты? Скучаешь?
Сию же секунду откуда-то сверху послышался незнакомый голос, в котором явственно звучали агрессивные пьяные нотки:
– Смотри-смотри, точно, блядь, пидары. Я тебе кричу: они других пидаров женскими именами называют. Пристроились на одеяльце, голубки, блядь, за ручки держатся.
С этими словами что-то прошуршало по верхушкам высоких кустов травы, за которыми раскинули свой бивак друзья. Бец и Пых переглянулись.
– Ты это слышал?
– Похуй. Так прет, что слышать лень.
Бец врал: грибы уже колбасили так, что он мог отличить любой звук, распознать особый голос каждого кузнечика из тысяч стрекочущих вокруг, а окажись он сейчас в толпе, волей-неволей узнал бы секреты всех этих людей, хоть бы они и шептались и как бы ни пытался он отстраниться от их ужасных в своей бытовой незамысловатости тайн вроде «Два гамбургэры чы тры?»
Перед этим он несколько минут, чертыхаясь, шуршал бесчисленными кульками, сложенными один в другой наподобие смерти Кащеевой, выудив целый ворох откуда-то из потайного кармана изрядно потрепанного чёрного найковского рюкзака. В первый момент запахло так, будто он долго держал в этих кульках несвежие носки.
На ладони скрюченными червячками лежали слегка подвяленные поганки, пронизанные лиловой нитью. Сходство еще более усилилось, когда в следующий миг Пых накрутил конец нитки на палец и радостно помахал связкой над головой.
– Ты это точно сам вырастил? – скептически покрутил носом Бец. – Не насобирал под гаражами, где упрямо и обильно ссут сотни автолюбителей, не купил у демонических бабок-травниц под гастрономом или у Лавры?
– Точно-точно. Ты же все до меня доехать никак не соберешься, а то бы я тебе инкубатор показал с мицелием.
– Ты сделал для них инкубатор?
– А то, – гордо отрезал Пых. – Плёвое дело!
– Блядь, Пых, но ты же вечно что-то напортачишь. То траву вырастишь трёхметровую да беспонтовую, то марок намутишь, от которых один эффект – срачка, то коксу со стрептоцидом подогнать братанам...
– Спокуха, – Пых придал своему лицу выражение значительное и компетентное. – Уже опробовано.
– Да ты так каждый раз говоришь. Кто в Коктебеле сделал молоко так, что все дружно блевали полтора дня, но утверждал, что это из-за мидий, хотя мидий этих жрал один ты? Кстати, чего ты туда доливал, оливкового масла, чтоб жирнее было? Тоже было «опробовано», – передразнил Бец. – Эх, Пых, нет тебе веры...
– Споры из Амстердама. Вот упаковка. Гарантия!
– Ну, смотри, если эти споры из меня как-нибудь прорастут, обычными пиздюлями не отделаешься.
Тут оба заржали, представив себе, как на макушке Беца колышется полянка тонконогих поганок. Пых не без труда дал понять, что ради такого зрелища готов к самым что ни на есть наифигурнейшим пиздюлинам, на что Бец отвесил ему легусенький подзатыльник.
Парни, против обыкновения, сидели сегодня на Олеговой горе недалеко от радиовышки. Пых минут двадцать упорно тащил Беца вверх по извивающейся среди покосившихся домишек битой дороге от самой автостанции. Пока они карабкались, на город спускался томный вечер, небо на западе начало слегка бронзоветь, а мошкара во весь опор ринулась плясать последние танцы в золотистой полудымке. Верхушка горы, изрезанная тропинками, ложбинками и лощинками, делилась на несколько невысоких макушек с пологими склонами, как череп недочеловека. Под одной из таких макушек они и примостились, развернув старомодное цветочное покрывало, не в пример каримату намного проще умещавшееся в рюкзаке Пыха. Как ни странно, носками оно не пахло. Из того же рюкзака появились кассетный плеер и две маленькие колонки, зазвучала 5nizza.
– Забивай, - решительно произнес Пых, когда Бец уже начал вытряхивать табак из папиросы.
– Интересная штука эти «Запорожцы», – размышлял он, вертя гильзу в умелых пальцах. – Говорят, дочка какого-то еще уэсэсэровского министра пищепрома пробила. Все канючила, приставала к отцу, мол, некрасивый «Беломор», короткий, узкий, и нет в нем ничего родного. Папика это нытье достало донельзя, вот и дал техзадание проектному институту: чтоб папиры были широкие, длинные и за украинский сувенир сошли. Чтоб в саму Москву везти нестыдно было! Ну, и чтоб под крупнокалиберный патрон линию можно было в случае чего быстренько приспособить...
– Бец, а Бец, – перебил его более склонный к прикладному, нежели историческому, Пых, – а на хрена ты всегда в папиросу шарик из фольги кладешь?
– Как бы тебе сказать... Вот знаешь, есть стиль журавля, стиль обезьяны, стиль дракона, мандавошки, жужелицы, крота ебучего? – при этих словах он исподлобья пристально посмотрел на Пыха. – Так и тут, есть стиль табачной пятки, есть - картонной, хоть это и стилем не назовешь, а я красивый шарик из фольги предпочитаю. Цель у любого стиля все равно одна: убить или убиться.
Закурили, быстро передавая друг другу штакетину и приговаривая: «Это кто тут слюнявит?!», расправились с осьмушкой коробка, бодро прокашлялись, и хищные взгляды глаз их, тронутых, как бекон, розовыми прожилками, одновременно вперились в оставленные до поры-до времени на краю покрывала грибы.
– Ну-с, псилоцибинчику? – заговорщически подмигнул Бец, и они, разом бросив в рот по парочке, весело и почти синхронно задвигали челюстями. – Вкинься, пахли как мерзко, а вкус...
– ...чисто шампиньонный. Я же тебе говорю: опробовано!
– Ага, шампиньонный вкус – шампиньонный приход.
– Ну-ну, поглядим, что ты минут через сорок пять запоешь. Они шустры, как лисички!
– Волнительны, как волнушки!
– Взрывны, как дождевики!
– Жирны, как свинушки!
– Свинушки... Че-чернобыльский мухомор!
– Че-червивы, как... Пошутил-пошутил, - оборвал паузу Бец, когда Пых уже наполовину выплюнул свою порцию, заходясь в предрвотных судорогах. – Какой ты впечатлительный. Вот говорят же, что на ночь грибы есть нельзя – тяжелая пища.
– Блядь, Бец, что ж ты, блядь, за нахуй?! – с набитым ртом заорал Пых, сделав между «жевать» и «плевать» выбор в пользу первого. – Это же грибы, тонкая субстанция, а ты меня кошмарить?! Вся красота по пизде пойдет! Грибы – средство особо точного воздействия! Надо быть в совершенно благодатном состоянии, чтобы встретить их с радостью. Чтоб ты знал, блядь, даже матюкаться нельзя, а то криво попрет, в злую корчу.
– Ах ты ж ёбаный эстет, – отозвался Бец и, поймав на себе укоризненный взгляд, закончил неожиданно миролюбиво, – хорошо, можем даже не матюкаться. Для разнообразия. Для эстетики, га-га-га.
– Ну что, чувствуешь? – спросил Пых через минуту. – Чувствуешь что?
Бец понял, что Пых близок к одной из своих любимых маниакальных стадий: включил физиолога. Теперь один и тот же вопрос предстояло выслушивать и оставлять без ответа каждые пару минут. Предвкушение кислотных красот не терпело растворения в самом себе, которое непреодолимо последовало бы за попыткой отвлечься на внутренние ощущения. Он заслонялся от наскоков Пыха, все еще надеющегося хоть на какой-то эпикриз, ленивой улыбкой и отстраненно смотрел куда-то вдаль. Иногда, впрочем, Бец пробовал перевести разговор на какую-то отвлеченную тему, но, раз за разом натыкаясь на «Чувствуешь что?», неопределенно махал рукой и снова погружался в изучение горизонта. На горизонте, однако, ничего сверхъестественного пока не происходило.
Так прошло полчаса, и ровно пятнадцать раз прозвучало над Олеговой горой «чувствуешь?». Вроде бы начинало подпирать, но как-то невнятно, так, что не было до конца понятно, то ли это еще отголоски травы, то ли уже грибное. Редкие тучки, на которые заходящее солнце набрасывало пурпурные и медные сети, пульсировали, бока их ходили мехами, не предвещая грибного дождя, а только суля еще несколько дней тридцатиградусной маеты. Где-то вдали нежно зеленел подольский элеватор, походивший на футуристический замок, а почти застывшие воды Днепра казались особенно стальными. Тут и там носились редкие птицы, спешившие дотемна успеть в гнезда, и в их движении чувствовалась некая слаженность, чуть ли не договоренность. Небо слегка потемнело, но все еще оставалось голубым, когда Бец даже не увидел, а как-то вдруг понял, что там появляются звезды, мириады звезд мерно проступают, как на фотобумаге, и сплетаются в диковинные фигуры; созвездия, которых не найдешь ни на одной звездной карте, сходятся в бессмысленной битве, изгибаясь и теряя свои части, словно ящерицы, ускользают от расставленных тут и там ловушек черных дыр, сливаются воедино, и эта громада звездного коитуса спускается все ниже, так и норовя треснуть по башке.
По голове действительно чем-то стукнуло. Бец с недоумением покосился на неведомо откуда взявшуюся свежевыплюнутую абрикосовую косточку. «Чертовы птицы», – почему-то подумал он, представив себе ласточку со скользкой косточкой, ненадежно зажатой в лапках, и одновременно силясь припомнить, откуда к нему мог приблудиться этот странный образ. Тем временем Пых, как оказалось, давным-давно пытавшийся о чем-то спросить и уже начавший теребить его за руку, сумел достучаться:
– Бец, а твоя Даша скоро из Крыма приедет? Тоскуешь?
– А? Да приедет, не боись. А твоя Маша? А ты? Скучаешь?
Сию же секунду откуда-то сверху послышался незнакомый голос, в котором явственно звучали агрессивные пьяные нотки:
– Смотри-смотри, точно, блядь, пидары. Я тебе кричу: они других пидаров женскими именами называют. Пристроились на одеяльце, голубки, блядь, за ручки держатся.
С этими словами что-то прошуршало по верхушкам высоких кустов травы, за которыми раскинули свой бивак друзья. Бец и Пых переглянулись.
– Ты это слышал?
– Похуй. Так прет, что слышать лень.
Бец врал: грибы уже колбасили так, что он мог отличить любой звук, распознать особый голос каждого кузнечика из тысяч стрекочущих вокруг, а окажись он сейчас в толпе, волей-неволей узнал бы секреты всех этих людей, хоть бы они и шептались и как бы ни пытался он отстраниться от их ужасных в своей бытовой незамысловатости тайн вроде «Два гамбургэры чы тры?»
|
Не понять теперь, что именно пролетело у них над головами, было невозможно: увесистая коряга плюхнулась буквально в паре-тройке метров ниже по склону – швырнушему ее не хватило самую капельку, граммулечку меткости.
– Ребята, что вы там кидаете? Не кидайтесь, пожалуйста, – неуверенно возвысил голос Пых в направлении, откуда прилетел сюрприз.
– Эй, пидары, когда ебаться будете? – немедленно донесся до них гнусавый ответ.
– Никогда! – с выраженным безразличием бросил Бец, слегка поведя бритой под насадку головой.
– Блядь, охуели, суки, – и к ним откуда-то сверху зашаркали, зашуршали по обрамляющей тропинку траве тяжелые, но очень нетвердые шаги.
Отсидеться спокойно не удавалось – даже возмущенное грибами сознание, хотя и противилось неизбежности конфликта, не находило иных вариантов. Конфликта, а то и драки. «Драки... А избиения не хочешь?» – вспараноился Бец, поднявшийся наконец с земли и тут же почти нос к носу столкнувшийся с обладателем гнусавого голоса, даже на двухметровом расстоянии источавшим богатый букет ароматов предельно низкого происхождения. Крепко сбитый, тот, на первый взгляд, тянул килограмм под сто двадцать, что уступало общему Пыха с Бецем весу незначительно.
С возвышения за этой встречей двух редко пересекающихся миров со странно блуждающими улыбками наблюдали парень заметно крупнее стоявшего перед Бецем, не лишенная изящества крашеная блондинка и замершая у ее ног рыжая такса. Впрочем, такса, пожалуй, не улыбалась, просто разинула пасть от жары.
«Пиздец», – пронеслось в голове у Беца. – «И так пиздец, а если еще и второй за нас возьмется, вообще амба. А ведь возьмется, не может не взяться». Из последних сил гоня страх, вслух он на удивление отчетливо и, как ему показалось, очень уверенно, проговорил, глядя прямо в заплывшие и не менее красные, чем должны были быть у него самого, глаза вероятного противника:
– Ну, здравствуй, брат. Чего тебе?
– Это кто тебе брат? – просипел детина и, неожиданно резко качнувшись вперед, с ходу попытался взять Беца «на Одессу».
Бец подвинулся на четверть шага и, слегка приподнявшись на цыпочках, отлаженным движением подставил под удар угловатую верхнюю часть лба, в последний момент расчитав так, чтобы не попасть в переносицу – крови и, как следствие, эскалации противостояния ему никак не хотелось. Раздалось короткое, но вполне болезненное «уйяяяя», оставив Беца довольным произведенным эффектом и даже приободрив:
– Ты на моего дедушку похож, – приврал он («Прости, дед, прости»), по-прежнему расчитывая спустить дело на тормозах, без скучных разговоров о путаных рамсах и еще более скучного мордобоя. – Тебя как зовут? Сколько тебе лет?
– Олег, – процедил тот и, не оставляя сомнений в том, что церемония знакомства исчерпана, полностью переключил внимание на Пыха, полосы на брюках которого от нервной дрожи пошли волнами и шторм достигал уже как минимум баллов семи-восьми. – Ну, ты, дал быстро очки померять!
– Не дам! – высоким фальцетом отозвался Пых, и рука, тянувшаяся к его солнцезащиткам, предсказуемо смахнула их с носа, чтобы в следующее мгновение попытаться встретиться с Пыховым глазом, но Бецов друг оказался проворнее и кое-как отскочил.
Видимо, многое изменилось в мире и в душе человеческой со времен викингов, или же далекие пращуры Пыха не имели к викингам, чаще всего как раз-то налакавшись грибного варева и выступавшим на встречу с валькириями, перед которой их ждала кровавая мясорубка, ровным счетом никакого отношения, поскольку следующие минуты показали, что нет на свете существа, менее способного к боевым действиям или даже их жалкому подобию, чем накуренный молодой бонвиван, усугубивший собственноручно выращенными грибами.
Явившийся ему демон ада не вызвал в Пыхе желания померяться силами в сравнительно честном бою и, сразив того, снискать славу и почести. На полусогнутых он улепетывал замысловатыми кренделями, изредка, почуяв, что опасность особенно близко, делая невообразимо громадные прыжки. Сильномогучий молодец Олег гонялся за ним тоже на полусогнутых, но еще и расставив в стороны руки, что придавало ему сходство с немецким солдатом, пытающимся поймать на обед курицу или, скорее, петуха во взятой незадолго до того деревне – движения его выдавали усталость. Пых, задним умом понимая состояние визави, все больше кружил по полянке, надеясь, что вестибулярный аппарат скоро откажет и Олег начнет блевать, оставляя возможность для отступления. Иногда Олег коряво выбрасывал вперед ногу, и эти пинки достигали цели – он, видимо, считал, что бьет проклятого пидара в самое больное место. Ощутив мощь вражьей конечности на своем тощем заду, Пых истошно вопил: «Не надо меня бить! Пожалуйста, не надо меня бить!», только усиливая сходство с представителем атакуемого меньшинства и разжигая азарт. В те несколько раз, когда Пых оказывался зажатым на краю поляны, в дело вступал Бец, становясь между ними и отвлекая преследователя обращениями по имени и предложениями немедленно выпить. Как ни странно, на миг остановившись, намеренно ударить Беца тот больше не пытался, только неуклюже, но от того не менее опасно отмахивался, мычал что-то невразумительное и продолжал свой бессмысленный бег за добычей, которой этой заминки как раз хватало, чтобы снова ускользнуть. Был и третий участник этого странного состязания (себя Бец уже относил почти к рефери): с яростным непрекращающимся лаем по пригорку в густых сумерках носилась такса, игриво кусая за ноги без всякого разбора. Сана и Серегу Бабкина, голоса которых по-прежнему неслись из динамиков, Бец решил в счет не брать.
Наконец Олегу удалась подножка, и он уже было с остервенением набросился на покатившегося кубарем Пыха, уже Бец обхватил его за туловище, пытаясь даже не оттащить, что было явно ему не по силам, а хотя бы не дать нанести сильный и прицельный удар ногой, уже впилась в его лодыжку такса, как вдруг все сразу кончилось: какая-то могучая сила оторвала их всех от валяющейся на траве Пыховой тушки и бросила рядом. Более чем внушительный силуэт закрыл небо и, наклонившись над ними, занес руку. Бец инстинктивно сжался, обхватив голову руками. Раздался сочный звук затрещины. И она предназначалась не ему. И не собаке.
– Подвязывай, Олег. Это, блядь, не отдых. Извините, пацаны. Я – Юрик. Все мы разные, – раздался спокойный голос, в котором Бец не без удивления ощутил глубокое здравомыслие и какую-то нездешнюю благостность. С этими словами Юрик подхватил Олега с земли, жестко, почти взяв в ключ, приобнял за шею и повлек за собой.
– Да-да, все мы разные! – вдруг со смешком пискнула с возвышения девица.
– Самое интересное, что все мы – одинаковые, ну, в смысле – пацаны. То есть гетеро, – изумившись собственной смелости и еще даже не успев изумиться удаче, быстро проговорил ему вслед Бец.
– Да ладно, какая хуй разница, – с насмешливой улыбкой оглянулся Юрик, и по его интонации Бец понял, что разговор этот лучше не продолжать, – все мы разные, лишь бы люди хорошие были.
– Да-да, лишь бы люди хорошие... – эхом отозвалось сверху.
– Знаете что, чтобы всем было хорошо, давайте мы соберемся и уйдем, – раздался в уже сгустившейся темноте обиженной одышкой голос Пыха, который видимо успел прийти в себя, насколько это было возможно в его состоянии.
– А чё, пиздуйте с миром, этот нажрался, мало ли, опять быковать начнет, – был ответ Юрика.
– У-у-у-у-у, пидары, – тут же донеслось до них и оборвалось еще одной звонкой затрещиной.
– Братья, что ли? – бормотал Пых, хлопотливо собирая манатки. – Олег, Рюрик, Олегова гора, легенды Киевской Руси, блядь, щас еще мечем переебёт, надо валить, надо валить, надо валить...
Они почти бежали, прислушиваясь, нет ли кого за ними – обоих наконец охватил несусветный кислотный ужас, препарировавший все только что происшедшее в самом безумном виде и подбрасывавший один за другим все более мрачные варианты развития событий с погоней и избиением камнями, в котором участвовала даже такса, с друзьями Олега и Юрика, которые получили сигнал и сейчас выйдут им навстречу с палицами наперевес – да вот они уже идут, – с вампирами, у которых алые глаза, которые свили гнездо на радиовышке и которые вот-вот набросятся откуда-то из неба черного бархата и загрызут их, приговаривая: «Лишь бы люди хорошие». Но вслед им неслись только яростные гортанные звуки – на горе Олег блевал мощно и безудержно, тактика Пыха давала свои запоздалые плоды.
– Блядь, оборотень! - шарахнувшись от какой-то дворняжьей тени, проблеяли хором и, пригнувшись, понеслись, понеслись, понеслись испуганным галопом, минуя странно косящихся на них совершающих вечерний моцион местных жителей, в каждом из которых мерещился им упырь или разбойник, или прислужник Сатаны.
Слетев наконец на Валы, в царство оранжевого фонарного света, они наспех осмотрели друг друга на предмет потерь и повреждений. К их огромной радости, смотреть оказалось не на что. Ну, почти не на что...
– Э-э-э-э, – протянул Бец, недоуменно уставившись на физиономию компаньона.
Под глазом Пыха тревожно разгорался багровый зигзаг царапины. Его прочертил когтями пиздатый охотник на злоебучего пидара.
– А-а-а-а, – Беца вырвало из накатившего флешбека: Инна впилась ему ногтями в спину и стала ее ожесточенно, но довольно нежно (милая девочка, какой это у нее уже раз, третий, четвертый?) царапать .
Вот она закусила губу и, закатив глаза, задышала часто и прерывисто, но тут Бец вдруг ощутил, как кто-то грузный пытается пристроиться к нему сзади. Приподнявшись на руках, он, все наращивая амплитуду, заходил крупом особенно мощно, одновременно норовя сбросить с себя невесть откуда возникшее потно елозящее бремя. Четко уловив в раздавшихся полувсхлипах-полувскриках оргазмические нотки и почувствовав, как девчонка сразу как-то обмякла, Бец резко и легко отвалился вбок, как напившийся крови комар, подтянул колени и, рявкнув: «Иннннннннннна!», в следующее мгновение сочно засадил пяткой куда-то по наваливающейся туше. Послышалось полное боли «уйяяяяяяяяяяяяяяяяяяяя!», и Бец обрел свободу. Оглянувшись, он страшно выдохнул: «Здесь тебе не пидар-пати, мразь!» и неожиданно спокойно сел рядом с Инной, которая не преминула тут же испуганно спрятаться ему за спину, откуда не без опаски рассматривала скрючившегося на ковре втрое и шлющего проклятия всему свету того самого борова, с которым ее застали в начале забавы. Бец тоже смотрел внимательно, раздумывая, не добавить ли. Судя по тому, как тот уцепился за хуй обеими ручонками, если бы боров был не боровом, а моржом, его baculum был бы сломан минимум в двух местах, но непутевому дитю человеческому тоже пришлось ой как несладко – и Бец смягчился.
Когда все еще корчившегося от боли васю вышвырнули голым на леденеющую лестничную клетку и – свингеры свято чли свой устав, хоть и далекий от монастырского, однако не терпящий ничего экстраординарного вне предусловленности – вслед ему полетели связанные крепкими узлами шмотки, Бец, протиснувшись мимо десятка голых людей в дверной проем, бросил на отлученного пристальный взгляд и тихо, сквозь зубы, но так, чтобы наверняка быть услышанным, проронил:
– Пидар ты, Олег, редкостный – нет на тебя Рюрика! И с грибами ты там наломал, и тут я не кончил.
– Ребята, что вы там кидаете? Не кидайтесь, пожалуйста, – неуверенно возвысил голос Пых в направлении, откуда прилетел сюрприз.
– Эй, пидары, когда ебаться будете? – немедленно донесся до них гнусавый ответ.
– Никогда! – с выраженным безразличием бросил Бец, слегка поведя бритой под насадку головой.
– Блядь, охуели, суки, – и к ним откуда-то сверху зашаркали, зашуршали по обрамляющей тропинку траве тяжелые, но очень нетвердые шаги.
Отсидеться спокойно не удавалось – даже возмущенное грибами сознание, хотя и противилось неизбежности конфликта, не находило иных вариантов. Конфликта, а то и драки. «Драки... А избиения не хочешь?» – вспараноился Бец, поднявшийся наконец с земли и тут же почти нос к носу столкнувшийся с обладателем гнусавого голоса, даже на двухметровом расстоянии источавшим богатый букет ароматов предельно низкого происхождения. Крепко сбитый, тот, на первый взгляд, тянул килограмм под сто двадцать, что уступало общему Пыха с Бецем весу незначительно.
С возвышения за этой встречей двух редко пересекающихся миров со странно блуждающими улыбками наблюдали парень заметно крупнее стоявшего перед Бецем, не лишенная изящества крашеная блондинка и замершая у ее ног рыжая такса. Впрочем, такса, пожалуй, не улыбалась, просто разинула пасть от жары.
«Пиздец», – пронеслось в голове у Беца. – «И так пиздец, а если еще и второй за нас возьмется, вообще амба. А ведь возьмется, не может не взяться». Из последних сил гоня страх, вслух он на удивление отчетливо и, как ему показалось, очень уверенно, проговорил, глядя прямо в заплывшие и не менее красные, чем должны были быть у него самого, глаза вероятного противника:
– Ну, здравствуй, брат. Чего тебе?
– Это кто тебе брат? – просипел детина и, неожиданно резко качнувшись вперед, с ходу попытался взять Беца «на Одессу».
Бец подвинулся на четверть шага и, слегка приподнявшись на цыпочках, отлаженным движением подставил под удар угловатую верхнюю часть лба, в последний момент расчитав так, чтобы не попасть в переносицу – крови и, как следствие, эскалации противостояния ему никак не хотелось. Раздалось короткое, но вполне болезненное «уйяяяя», оставив Беца довольным произведенным эффектом и даже приободрив:
– Ты на моего дедушку похож, – приврал он («Прости, дед, прости»), по-прежнему расчитывая спустить дело на тормозах, без скучных разговоров о путаных рамсах и еще более скучного мордобоя. – Тебя как зовут? Сколько тебе лет?
– Олег, – процедил тот и, не оставляя сомнений в том, что церемония знакомства исчерпана, полностью переключил внимание на Пыха, полосы на брюках которого от нервной дрожи пошли волнами и шторм достигал уже как минимум баллов семи-восьми. – Ну, ты, дал быстро очки померять!
– Не дам! – высоким фальцетом отозвался Пых, и рука, тянувшаяся к его солнцезащиткам, предсказуемо смахнула их с носа, чтобы в следующее мгновение попытаться встретиться с Пыховым глазом, но Бецов друг оказался проворнее и кое-как отскочил.
Видимо, многое изменилось в мире и в душе человеческой со времен викингов, или же далекие пращуры Пыха не имели к викингам, чаще всего как раз-то налакавшись грибного варева и выступавшим на встречу с валькириями, перед которой их ждала кровавая мясорубка, ровным счетом никакого отношения, поскольку следующие минуты показали, что нет на свете существа, менее способного к боевым действиям или даже их жалкому подобию, чем накуренный молодой бонвиван, усугубивший собственноручно выращенными грибами.
Явившийся ему демон ада не вызвал в Пыхе желания померяться силами в сравнительно честном бою и, сразив того, снискать славу и почести. На полусогнутых он улепетывал замысловатыми кренделями, изредка, почуяв, что опасность особенно близко, делая невообразимо громадные прыжки. Сильномогучий молодец Олег гонялся за ним тоже на полусогнутых, но еще и расставив в стороны руки, что придавало ему сходство с немецким солдатом, пытающимся поймать на обед курицу или, скорее, петуха во взятой незадолго до того деревне – движения его выдавали усталость. Пых, задним умом понимая состояние визави, все больше кружил по полянке, надеясь, что вестибулярный аппарат скоро откажет и Олег начнет блевать, оставляя возможность для отступления. Иногда Олег коряво выбрасывал вперед ногу, и эти пинки достигали цели – он, видимо, считал, что бьет проклятого пидара в самое больное место. Ощутив мощь вражьей конечности на своем тощем заду, Пых истошно вопил: «Не надо меня бить! Пожалуйста, не надо меня бить!», только усиливая сходство с представителем атакуемого меньшинства и разжигая азарт. В те несколько раз, когда Пых оказывался зажатым на краю поляны, в дело вступал Бец, становясь между ними и отвлекая преследователя обращениями по имени и предложениями немедленно выпить. Как ни странно, на миг остановившись, намеренно ударить Беца тот больше не пытался, только неуклюже, но от того не менее опасно отмахивался, мычал что-то невразумительное и продолжал свой бессмысленный бег за добычей, которой этой заминки как раз хватало, чтобы снова ускользнуть. Был и третий участник этого странного состязания (себя Бец уже относил почти к рефери): с яростным непрекращающимся лаем по пригорку в густых сумерках носилась такса, игриво кусая за ноги без всякого разбора. Сана и Серегу Бабкина, голоса которых по-прежнему неслись из динамиков, Бец решил в счет не брать.
Наконец Олегу удалась подножка, и он уже было с остервенением набросился на покатившегося кубарем Пыха, уже Бец обхватил его за туловище, пытаясь даже не оттащить, что было явно ему не по силам, а хотя бы не дать нанести сильный и прицельный удар ногой, уже впилась в его лодыжку такса, как вдруг все сразу кончилось: какая-то могучая сила оторвала их всех от валяющейся на траве Пыховой тушки и бросила рядом. Более чем внушительный силуэт закрыл небо и, наклонившись над ними, занес руку. Бец инстинктивно сжался, обхватив голову руками. Раздался сочный звук затрещины. И она предназначалась не ему. И не собаке.
– Подвязывай, Олег. Это, блядь, не отдых. Извините, пацаны. Я – Юрик. Все мы разные, – раздался спокойный голос, в котором Бец не без удивления ощутил глубокое здравомыслие и какую-то нездешнюю благостность. С этими словами Юрик подхватил Олега с земли, жестко, почти взяв в ключ, приобнял за шею и повлек за собой.
– Да-да, все мы разные! – вдруг со смешком пискнула с возвышения девица.
– Самое интересное, что все мы – одинаковые, ну, в смысле – пацаны. То есть гетеро, – изумившись собственной смелости и еще даже не успев изумиться удаче, быстро проговорил ему вслед Бец.
– Да ладно, какая хуй разница, – с насмешливой улыбкой оглянулся Юрик, и по его интонации Бец понял, что разговор этот лучше не продолжать, – все мы разные, лишь бы люди хорошие были.
– Да-да, лишь бы люди хорошие... – эхом отозвалось сверху.
– Знаете что, чтобы всем было хорошо, давайте мы соберемся и уйдем, – раздался в уже сгустившейся темноте обиженной одышкой голос Пыха, который видимо успел прийти в себя, насколько это было возможно в его состоянии.
– А чё, пиздуйте с миром, этот нажрался, мало ли, опять быковать начнет, – был ответ Юрика.
– У-у-у-у-у, пидары, – тут же донеслось до них и оборвалось еще одной звонкой затрещиной.
– Братья, что ли? – бормотал Пых, хлопотливо собирая манатки. – Олег, Рюрик, Олегова гора, легенды Киевской Руси, блядь, щас еще мечем переебёт, надо валить, надо валить, надо валить...
Они почти бежали, прислушиваясь, нет ли кого за ними – обоих наконец охватил несусветный кислотный ужас, препарировавший все только что происшедшее в самом безумном виде и подбрасывавший один за другим все более мрачные варианты развития событий с погоней и избиением камнями, в котором участвовала даже такса, с друзьями Олега и Юрика, которые получили сигнал и сейчас выйдут им навстречу с палицами наперевес – да вот они уже идут, – с вампирами, у которых алые глаза, которые свили гнездо на радиовышке и которые вот-вот набросятся откуда-то из неба черного бархата и загрызут их, приговаривая: «Лишь бы люди хорошие». Но вслед им неслись только яростные гортанные звуки – на горе Олег блевал мощно и безудержно, тактика Пыха давала свои запоздалые плоды.
– Блядь, оборотень! - шарахнувшись от какой-то дворняжьей тени, проблеяли хором и, пригнувшись, понеслись, понеслись, понеслись испуганным галопом, минуя странно косящихся на них совершающих вечерний моцион местных жителей, в каждом из которых мерещился им упырь или разбойник, или прислужник Сатаны.
Слетев наконец на Валы, в царство оранжевого фонарного света, они наспех осмотрели друг друга на предмет потерь и повреждений. К их огромной радости, смотреть оказалось не на что. Ну, почти не на что...
– Э-э-э-э, – протянул Бец, недоуменно уставившись на физиономию компаньона.
Под глазом Пыха тревожно разгорался багровый зигзаг царапины. Его прочертил когтями пиздатый охотник на злоебучего пидара.
– А-а-а-а, – Беца вырвало из накатившего флешбека: Инна впилась ему ногтями в спину и стала ее ожесточенно, но довольно нежно (милая девочка, какой это у нее уже раз, третий, четвертый?) царапать .
Вот она закусила губу и, закатив глаза, задышала часто и прерывисто, но тут Бец вдруг ощутил, как кто-то грузный пытается пристроиться к нему сзади. Приподнявшись на руках, он, все наращивая амплитуду, заходил крупом особенно мощно, одновременно норовя сбросить с себя невесть откуда возникшее потно елозящее бремя. Четко уловив в раздавшихся полувсхлипах-полувскриках оргазмические нотки и почувствовав, как девчонка сразу как-то обмякла, Бец резко и легко отвалился вбок, как напившийся крови комар, подтянул колени и, рявкнув: «Иннннннннннна!», в следующее мгновение сочно засадил пяткой куда-то по наваливающейся туше. Послышалось полное боли «уйяяяяяяяяяяяяяяяяяяяя!», и Бец обрел свободу. Оглянувшись, он страшно выдохнул: «Здесь тебе не пидар-пати, мразь!» и неожиданно спокойно сел рядом с Инной, которая не преминула тут же испуганно спрятаться ему за спину, откуда не без опаски рассматривала скрючившегося на ковре втрое и шлющего проклятия всему свету того самого борова, с которым ее застали в начале забавы. Бец тоже смотрел внимательно, раздумывая, не добавить ли. Судя по тому, как тот уцепился за хуй обеими ручонками, если бы боров был не боровом, а моржом, его baculum был бы сломан минимум в двух местах, но непутевому дитю человеческому тоже пришлось ой как несладко – и Бец смягчился.
Когда все еще корчившегося от боли васю вышвырнули голым на леденеющую лестничную клетку и – свингеры свято чли свой устав, хоть и далекий от монастырского, однако не терпящий ничего экстраординарного вне предусловленности – вслед ему полетели связанные крепкими узлами шмотки, Бец, протиснувшись мимо десятка голых людей в дверной проем, бросил на отлученного пристальный взгляд и тихо, сквозь зубы, но так, чтобы наверняка быть услышанным, проронил:
– Пидар ты, Олег, редкостный – нет на тебя Рюрика! И с грибами ты там наломал, и тут я не кончил.
