Dec. 30th, 2012
Когда подъехали к Голден Гейту поиграть в дартс, он уже был закрыт.
Возле входа кучка людей об чем-то агрессивно спорила. Подошел ближе. Точно, разборки.
- Кого прессуете?
- Да вот француза этого.
- Чего?
- Он выебуется.
Поворачиваюсь к французу, сначала по-русски, потом по-английски спрашиваю, "чего ты выйобываешься".
Отвечает, что не выйобывается.
Поворачиваюсь к прессующим:
- Говорит, что не выйобывается, а учиться приехал.
- Это он щас не выйобывается, а полчаса назад выйобывался.
( Читать далее.. )
Возле входа кучка людей об чем-то агрессивно спорила. Подошел ближе. Точно, разборки.
- Кого прессуете?
- Да вот француза этого.
- Чего?
- Он выебуется.
Поворачиваюсь к французу, сначала по-русски, потом по-английски спрашиваю, "чего ты выйобываешься".
Отвечает, что не выйобывается.
Поворачиваюсь к прессующим:
- Говорит, что не выйобывается, а учиться приехал.
- Это он щас не выйобывается, а полчаса назад выйобывался.
( Читать далее.. )
Спалилсь, короче, мы со старым трижды. Первый раз когда заказали тарелку жареной рыбы. Ну разве неупоротый человек закажет тарелку жареной рыбы? Ну вот. Принесли, короче, большую тарелку, на ней мойва, бычки, еще какая-то срань мелкая. Ну а я ж тоже не железный, два часа свина борол. Ну и не то чтобы накинулся я на эту рыбу, но чисто по скорости убыли горы рыбы и росту горы рыбьих голов всем все понятно конечно же стало.
Ну а старый он как бы держится, рассказывает что-то. И тут я обращаю внимание, что у него в правой руке, там где сигарета последние два часа постоянно тлела, в двух пальцах рыбка. Старый, значит, жует и гонит, а рыбка, значит, без головы, и старый так плавно ею помахивает, в темпе своего монолога, словно сам себе дирижирует. И жует.
- Старый, слыш, старый, - перебиваю я. - А где голова?
- В смысле? - речь у старого плавная была и гладкая, он недоволен, что его перебили, бровь у него приподнялась, лоб слегка сморщился.
- Рыбья голова, старый, где она? Ты ее сейчас жуешь?
- Я? - старый переспрашивает недоуменно так, чуть ли не снисходительно, но пожевывать продолжает. - Рыбью голову?
- Ты, именно рыбью голову!
Старый, не меняя выражения лица, еще с десяток жевательных движений совершает, затем берет салфетку и в нее обильно так сплевывает, в несколько приемов.
Не ужин короче а сплошное паливо.
Ну а старый он как бы держится, рассказывает что-то. И тут я обращаю внимание, что у него в правой руке, там где сигарета последние два часа постоянно тлела, в двух пальцах рыбка. Старый, значит, жует и гонит, а рыбка, значит, без головы, и старый так плавно ею помахивает, в темпе своего монолога, словно сам себе дирижирует. И жует.
- Старый, слыш, старый, - перебиваю я. - А где голова?
- В смысле? - речь у старого плавная была и гладкая, он недоволен, что его перебили, бровь у него приподнялась, лоб слегка сморщился.
- Рыбья голова, старый, где она? Ты ее сейчас жуешь?
- Я? - старый переспрашивает недоуменно так, чуть ли не снисходительно, но пожевывать продолжает. - Рыбью голову?
- Ты, именно рыбью голову!
Старый, не меняя выражения лица, еще с десяток жевательных движений совершает, затем берет салфетку и в нее обильно так сплевывает, в несколько приемов.
Не ужин короче а сплошное паливо.

